|
Рецензия к фильму "Призраки Гойи"
Милош Форман снимает тогда, когда чувствует в этом необходимость: дедушке его возраст не позволяет «плеваться в вечность», потому что важно и нужно думать о душе в контексте бесконечности. Здесь уже не до корчи оригинальных изысков, моральные дилеммы и путь всея человечества интересуют куда больше, чем утверждение собственного «я», и без того утвержденное ранее. Глобальность затмевает индивидуалистские порывы, каждый герой становится «собирательностью», имя божье поминается всуе с последующими искупительными жертвами, а всякий романтизм топится в болоте такого реализма, что содрогнуться можно от экспрессии свободоблюбивого формановского духа.
У режиссера мало Гойи и много призраков, что в полной мере соответствует названию «Призраки Гойи» . Призраки - все поголовно, которых Гойя старательно зарисовывает на бумаге, потому что он бытописатель жанровых сцен, «фотограф» своей эпохи: люди пришли в этот мир, чтобы успеть что-то понять насчет мироздания и устройства, а их всех обманули. Затем - бедствия «перемен», как в азиатском проклятии, когда можно понимать и видеть, но нельзя что-нибудь изменить. Посреди человеческого хаоса и переменчивости фортуны Гойя по замыслу Формана - лицо пассивное: он - «зеркало», живущее тысячей отражений, с дотошностью фиксирующее свое и чужое настоящее; или же он - тонкая материя, не способная при всем желании изменять участь других.
Другие - костяк практически «мыльного» репертуара: женщина со сломанной судьбой, ребенок женщины, любовник женщины, годы, характеризующиеся надписью «прошло пятнадцать лет». Можно вменять великим в вину любовные истории вообще, поскольку все они по сути банальны. «Призраки Гойи» по конструкции напоминают абрис «Грозового перевала» с историями мамы и дочки, со временем, истекшим без причин и следствий, с главгероем, снискавшим новое положение без объяснений, как. Но при этом нужно помнить, что «Грозовой перевал» - литература для восемнадцатого века не просто прогрессивная, а почти революционная.
Форману в его творчестве революции уже не нужны. Возможно, он «оголливудизировался» и предпочел традиционность решений, но лучше снять хорошее кино по классическим канонам, чем прыгать через свою голову, когда самоутверждение - не цель. Все «мыло» связей «мужчина-женщина» нужно Форману лишь как предлог для большего размаха исторической драмы - с инквизиторами, с французскими мародерами, с чиновниками-перевертышами, с поверженными монархами. Это ожившая живопись, атмосфера восемнадцатого века, навязчивость деталей, когда каждая вещь на своем месте, каждая оборка аутентична, и каждое лицо - архетип, даже если оно из массовки.
Форман переосмысливает человечество так, как его переосмысливал Гойя: сон разума рождает чудовищ. Чудовища везде, им тоже снятся сны. Он создает глубоко эмоциональное звучание, он делает фильм, называемый в просторечье «тяжелым». Он начинает с нежного цветового колорита, и постепенно сгущает краски, погружается во мрак, подчеркивает одиночество и глухоту каждого героя. Это величайший дар - задавать сложнейший тон и настроение, дирижировать чувствами зрителя и провоцировать их на дальнейшее размышление. Так ставить мизансцены, чтобы они врезались в память не хуже гойевских офортов, надо уметь. Форман умеет снимать, хочет снимать, и может снимать - в рамках данного сценария представить иную экранизацию весьма затруднительно.
Не беда, что локализаторы исковеркали имя Иеронима Босха, (мы-то знаем, как звали автора «Сада земных наслаждений»), а своих основных героев Форман выдумал ради сюжетной линии, распутанной, якобы, Гойей. Гойе уже все равно: он жил давно, уединенно, и умер глухим, как Бетховен. Бетховену было сложнее. http://www.kinopoisk.ru/
|
|
